ЯЗЫК ЗНАКОВ

Posted by admin on 01.04.2013 in Проза, Рассказы

 

За окном глухо тарахтел  разогреваемый  автомобиль. И он  просыпался с трудом. Склизкое, пасмурное январское утро. Вовсе не хочется вылазить из – под теплого одеяла.  Тем более, что сегодня воскресенье. Но досмотреть пре­дут­ренние сны все равно не удастся: две старушки за стеной – сноха и золовка, – «разменявшие» девятый десяток годов, буд­то и не прекращали заведенную еще с вечера склоку. Хотя тема семейного скандала мусолится уже почти сорок лет и давным-давно потеряла всякий смысл.

 

* * *

 

«500 золотых монет прибавляю к приданному дочери своей Марьям, кои муж ее Кербалаи-Идрис обязан вернуть в десятикратном размере, если разведется с ней  или умрет она от плохого обхождения». – Такими словами заканчивалось брачное соглашение («кябин»), заключенное между  род­ствен­никами жениха и невесты. Далее шли подписи и «бар­маг-басма» (отпечатки большого пальца) свидетелей.

Марьям была единственной сестрой четырех братьев, детей почтенного лекаря из Иранского города Решт. Стар­ший брат, Ибрагим, вел торговые дела семьи с бакинс­кими купцами, где и присмотрел жениха для сестренки – богатого вдовца Кербалаи-Идриса. Два средних брата, Искендер и Ис­маил, оба лекари, владели лечебницей в Маранде, где и жили. Самому младшему, Мухтару, было одиннадцать лет. Самой же Марьям тогда едва исполнилось тринадцать.

Мухтару позволили сопровождать сестру, когда она , пряча грустное лицо под черным покрывалом поверх крас­ного свадебного одеяния, поднималась на борт парохода вмес­те с прибывшими за ней родственниками жениха и теткой-енгя.

Брат-купец, Ибрагим, с тех пор, приезжая в Баку, всег­да брал с собой Мухтара. Решил приобщить его к торговому делу. Сейчас мало кто помнит, что граница с Ираном «отк­рывалась и закрывалась» неоднократно и в советские годы. И в двадцатые, и в тридцатые. В 1945 году граница «зах­лоп­нулась» окончательно, и Мухтар застрял в Азербайджане. Через три месяца он умер в Шуше, куда были депор­тиро­ваны во время войны «лица без гражданства». Марьям оста­лась одна с дочкой и сыном, ее престарелый супруг почил еще в канун войны. Вернуться на родину, в Иран, было невоз­можно. Да и зачем? Дети – советские граждане, кото­рые при получении паспортов в соответствующей графе ан­кеты записали: «Родственников за рубежом и в заключении не имею».

Принято считать, что при советской власти зажиточные люди теряли все. Не все! – «кубышки» сохранились у мно­гих. Вот и Марьям удалось сберечь те самые «500 золотых монет», оговоренных в брачном соглашении. От покойного мужа и брата Мухтара тоже кое-что осталось. Так что, ни Марьям, ни ее дети особых лишений не испытывали. Даже в голодные военные годы. Марьям не была расточительной (надо сказать, это свойственно всем иранцам), деньги тра­тила с умом, за что прослыла женщиной прижимистой. Тем не менее, никогда, нигде не работая, она вырастила детей, дала им образование, обеспечила жильем. Время от времени открывалась ее главная заначка, и оттуда извлекались чер­вон­цы: к рождению внуков, к покупке автомобиля, к приоб­ре­тению дорогой мебели или изготовлению зубных коронок – золотые монеты разменивались только для серьезных целей.

Внучку Хавер Марьям обожала. Она рассказывала ей об абрикосовых деревьях в саду, окружавшем дом ее отца. Как они цвели весной! И небо там было голубее, и вода слаще, и хлеб вкуснее. Откуда Марьям могла это помнить? Внучке сейчас столько же, сколько было ей самой, когда она в последний раз оглянулась на родной берег. Внучка заняла в сердце Марьям место собственной дочери. Минаввар была не в мать – легкомысленная транжирка, падкая до нарядов и развлечений, одного мужа в гроб свела, другого по миру пустила.

Хавер тоже любила бабушку. За добрую мудрость, теп­лые, ласковые руки, от которых пахло розовыми лепестками (после приготовления пищи бабушка всегда растирала в пальцах  несколько розовых лепестков – ох, уж эти иранки!), за сказки, не всегда понятные, но всегда желанные. Заку­тав­шись в клетчатую бабушкину шаль и положив голову ей на колени, она  часто засыпала, убаюканная тихим голосом Марьям и костяным гребнем, которым та расчесывала внуч­ке волосы.

– Не кричи, – поучала Марьям девочку, – девушки не долж­ны громко разговаривать. Когда я была маленькой, бабушка учила меня при посторонних говорить тихо. Осо-бенно при мужчинах! В присутствии отца и братьев мы с ней переговорились только глазами и пальцами.

– Ой, научи, нануля! – упрашивала Хавер бабушку.– Сек­ретный язык – это так здорово!

– Вот, смотри, – с радостью соглашалась бабушка. Преж­де она думала что «нынешним» такой язык уже ни к чему. – Когда поворачиваешь лицо влево и немного накло­няешь голову, это означает «принеси скатерть». Или – «пос­тель». Или – «полотенце». 

– А как понять, что именно? – Хавер показался слож­но­ва­тым язык знаков.

– Очень просто! Например, пришли гости, уселись, я да­ла тебе этот знак – ты же не притащишь одеяло! Конечно, при­несешь скатерть.  Если гость решил помыть руки, что ты ему подашь?

– Полотенце!

– Видишь, все очень просто.

– Нануля, ты у меня сокровище! Еще! Еще!

– Это означает «приготовьте чай», – бабушка слегка перевернула раскрытую ладонь и тут же опустила руку. – Но знак надо уловить сразу, другие люди не должны его заме­тить. А то подумают, что ты бестолковая и сама ни до чего не можешь додуматься без подсказки.

Очень скоро Хавер без слов понимала и выполняла бабушкины «приказы». Новая игра пришлась ей по душе. Две ее подружки-одноклассницы тоже подключились к этой затее и, стоя у доски «ловили» подсказки Хавер. На этот случай они придумали свои знаки: подсказки делались исключительно  глазами или поворотами головы.

                         

* * *

 

В начале марта 1968 года с Марьям случилось не­счастье. Ее разбил паралич. Сын, дочь и невестка стояли  у постели  Марьям и пытались понять, что она хочет сказать. Пра­вая ее рука была бездвижна, пальцами левой руки она де­лала какие-то слабые движения  и, издавая нечлено­раз­дель­ные звуки, глазами о чем-то просила.

– Минаввар, надо привезти Хавер, – сказал сын Марьям, – пусть повидается с бабушкой.

– Ни в коем случае! – запротестовала его жена. – Не надо травмировать ребенка! Через два-три дня, когда ей станет лучше, приведем. Лучше забери отсюда ценности, пока не пропали.

– А ты-то чего распоряжаешься?! – возмутилась Ми­наввар словами снохи. – Уж не решила ли, что они твои? А это не хочешь?

Думаю, не стоит объяснять, какой за теми словами последовал жест, но сцена у постели умирающей женщины была безобразной: золовка и сноха, визжа и бранясь, вце­пились друг в другу в волосы, в разные стороны разле­тались шпильки и заколки. Мужу одной и брату другой удалось разнять их, лишь влепив обеим по увесистой затрещине. Но Минаввар в долгу не осталась! Повернувшись спиной к снохе и брату, она задрала подол, обнажив белые ножки в кружевных панталонах.

– Вот тебе «ценности»! – заорала Минаввар и броси­лась к комоду. Ругаясь , словно пьяный кучер, она стала рыться в ящиках, раскидав все аккуратно сложенные ма­терью накрахмаленные и отутюженные простыни, наво­лочки, полотенца и скатерти.

– А-а-а! Уже сперли, сволочи! – вопила Минаввар, копаясь в комоде и ничего не обнаруживая. Брату пришлось  снова вмешаться. А на шум уже стали собираться соседи. Бедная Марьям наблюдала все это безобразие, бессильно шевеля пальцами левой руки и бессвязно мыча. Кто знает, не случись этого скандала у нее на глазах, может быть, она и поправилась бы. Но той же ночью Марьям умерла…

 После похорон брат с сестрой перерыли всю квартиру матери,  перетряхнули все вокруг, даже ее джанамаз прощу­пали. Не говоря  уж о вспоротых матрацах и одеялах. Но, кроме сберкнижки и ларчика с ювелирными украшениями, ничего не нашли. Золотые монеты, будто сквозь землю провалились! По подсчетам родственников, их не меньше двух сотен  должно было оставаться.

Позже ковры и мебель были разделены между братом и сестрой, а кухонная утварь и бессчетное количество банок с вареньем роздано соседям с нижнего этажа.

– Для кого она варила столько варенья? Бог знает, сколько оно стоит. Вон, и засахарилось уже, даже крышки заржавели, –  ворчала Минаввар, вытаскивая из-под тахты трех­литровые, закатанные вручную банки с инжирным и айвовым вареньем.

В те годы оставлять за собой квартиры родственников не представлялось возможным, и квартира Марьям была пере­продана (по договоренности) соседям.

                         

* * *

Прошло два года. Однажды Хавер помогала матери де­лать заготовки впрок. Убирая банки в стенной шкаф, она повела головой и ладонью.

– Что это значит? – сердито спросила мама. – Все никак не забудешь бабкины глупости!

– Это значит, что больше банки ставить некуда, – тихо ответила Хавер. – Нужно подыскать  другое место.

Мама вдруг побледнела и опустилась на стул, глотая воздух открытым ртом. Через минуту она запричитала, как на поминках. Она била себя по голове и хлопала по колен­кам, напугав дочь до смерти своей истерикой.

– О-о-о, пепел мне на голову! О-о-о, погибель на мою душу! Минаввар! Чтоб тебя разнесло на кусочки! – при­чи­тала невестка покойной Марьям. – Варенье! Банки! Золото!

– Мама, выпей воды, успокойся, – уговаривала перепу­ган­ная Хавер, протягивая матери стакан с водой. – Какие банки? Какое  золото?

– Я же видела, как она крутила глазами, как шевелила рукой! Зачем я не  позволила тебя привести?! Ты бы ее по­няла! А эта идиотка, твоя тетя, отдала все банки с ва­реньем косой Эльмире! – слова застревали у нее в зубах, и она будто сплевывала их.

Обвинять бабушкиных соседей в присвоении золотых монет, которые, предположительно, находились  в закатан­ных банках с подкисшим вареньем? В этом не было смысла. Тем более, что через несколько месяцев после бабушкиной кончины многодетная семья неожиданно для всех съехала с той квартиры в полуподвале. И никто не знает, куда. Оста­валось только обвинять друг друга. Что они и делают по сей день.

 

Метки:

Комментарии закрыты.
Все права защищены (с) 2013 - Официальный веб-сайт писателя-прозаика Гюльшан Тофик гызы
Без письменного разрешения автора, копирование информации, а также заимствование фрагментов текстов для корпоративных целей, использования в Интернет, печатных или электронных СМИ, запрещено.