Богадельня с видом на море или Синдром «ъ» (твёрдого знака)

Posted by admin on 19.03.2014 in ! НОВИНКИ !, Проза, Рассказы

Слухи о том, что элитный когда-то Дом престарелых (прежде он назывался иначе – Дом Ветеранов – и функции носил иные) с его немногочисленными обитателями скоро будет расформирован ходят давно. Слухи, однако, ходят, а время, как известно летит. Они, то бишь слухи и время, вот-вот сравняются и тогда почти выцветшие на солнце и ветрах щиты с изображением моря, рассыпающих бисер волн и живописных прибрежных скал уберут за ненадобностью. Тут-то и откроются настоящие волны и скалы. Но не обитателям. Дома престарелых, как это было долгие десятилетия раньше, а взору тех, кто отдыхает на террасах роскошных вилл и оскорбляется таким неуместным соседством.

Старики вилл не видят. За пределы ужавшейся, как шагреневая кожа, в прошлом довольно обширной территории не выходят. Мир, начинающийся (или исчезающий…) за кривыми, ржавыми, стонущими и скрежещущими, словно бес от зубной боли, воротами их не интересует. Шумов за пределами они тоже почти не слыщат. Их слух уже утрамбован годами, а зрения, тем паче, давно поистёрлось – зачем им вид настоящего моря? Одно раздражает: раньше ветер нёс пряный, горьковатый, неповторимый аромат южного моря, а сейчас только запах кирпича, цемента и технических масел.

- Моречко наше совсем перестало морем пахнуть, — жаловалась старая Ираида Адамовна коту,забравшемуся на её подоконник. – Грязно там, наверное. Давно не была… А в войну морской водой раны промывали, когда йода не хватало. Да и сами… Любую болячку заживляло. Сейчас, говорят, от него самого болячку, неровен час, прихватишь. Закия говорит, нас потому на берег перестали возить. От болячек уберечь хотят, заботятся. Спасибо им. Ты поесть пришёл, котик? Рано ещё. До обеда далеко, а кашку ты не ешь. Нам сегодня на завтрак кашку давали. Не помню, какую… Может, даже на молоке, не помню… Закия добрая. Говорит, кашку полезно есть. Конечно, полезно. Это все знают. А вот ты её не ешь. Напрасно, котик, не ешь. Полезно ведь!

Кот позволил старушке погладить себя по спине, мурлыкнул напоследок и спрыгнул с подоконника. Он обитает на этой территории давно, лет пять. Ещё котёнком забрёл. Знает тут всех. Если девяностолетняя Ираида Адамовна, бывшая учительница младших классов, начала говорить о пользе каши, это означало, что каша была в лучшем случае безвкусной. Про кашу коту не интересно. Он из вежливости дал себя погладить, чтоб не обидеть старушку. Кот здесь всеобщий любимец. Ему можно рассказывать всё то, что другие и слушать не станут. Он никого не упрекнёт во лжи или неправоте, не станет насмехаться над причудами и даже не усомниться в старческих фантазиях. Коту можно доверить самое сокровенное – не выдаст, не разболтает, не донесёт. Случись чудо и обрети кот дар речи – такого наговорил бы! Уж наслышался он, уж наслушался за свою кошачью жизнь в человеческой богадельне. Ираида Адамовна единственная называет его просто «котик». Все остальные дали ему собственные имена. Тощий, с глазами мухи, вляпавшейся в покинутую хозяином паутину, старый археолог Сахиб называет кота Картушем. За отметину на левом бедре, напоминающую печать фараона. Отметина – это след от невесть когда полученной в кошачьих разборках раны. По форме продолговатая, с пятнами, похожими на древнеегипетские иероглифы, именно эта отметина стала причиной нежной привязанности старика к рыжей бестии. Кот старика тоже уважает. Он уже осведомлён об отношении древних народов Месры к своим прародичам. Поэтому на подоконнике Сахиба всегда сидит с особым достоинством, приняв позу «священного животного». Даже хвост убирает вправо, чтоб не прятать «печати», хотя влево ему удобнее. Надменно прищурив глаза, кот делает вид, что ему безразлично надломленное по краю фаянсовое блюдечко с обезжиренным молоком. Кот начинает лакать молоко после долгих уговоров старика, уподобляя заурядное действо священному ритуалу. Старого археолога это приводит в восторг:

- Даже в самое лихое время я не продал нефритовую кошечку. До чего ты на нее похож! Один в один! Худо было, голодно, всё распродал, а кошечку сохранил, — будто заискивался Сахиб перед котом и виновато добавлял, сделав короткую паузу, — Но её у меня украли… Не уберёг… Ты пей, Картуш, сделай милость, порадуй старика. А лепёшки с требухой не ешь. Не к лицу тебе.

Кот покосился на старика Сахиба, тихонечко муркнул, при упоминании лепёшки с требухой, от которой он и сейчас не отказался бы. Любо старику уподоблять его священному идолу, ну и пусть себе воображает. Кот готов подыграть ему. Отчего не подыграть? Но что может сравниться с ароматом требухи, запечённой в тесте! Пусть даже недоеденная кем-то лепёшка успела зачерстветь. Нет, старику этого не понять. Он давно живёт в мире грёз и воспоминаний. И чем длиннее расстояние между прошлым и настоящим, тем оно, прошлое, милее стариковскому сердцу.

- Вот и умничка, — Сахиб по-своему расценил реакцию кота на замечание по поводу подтухшей требухи. – Негоже животному с печатью фараона есть всякое такое.

- Это почему же? Людям можно, а котам нет? – из глубны комнаты донёсся хриплый бас бывшего подводника Олега Каримовича. – Ты, Котовский, его не слушай. Он о мумиях больше знает, чем о живых. Ежели от «всякого такого» морду воротить станешь, околеешь вскорости. Как этот чудак преставится, так и околеешь. Так что, не гнушайся требухи, Котовский.

Отставной капитан Первого ранга, потерявший здоровье на «северах», хоть и потешался без злобы над старым археологом, называя его чудаком, и сам начудил немало. Живёт к примеру, в богадельне, а пенсию свою немалую в Фонд чернобыльцев перечисляет. К сыну в заграницу переезжать наотрез отказывается, квартиру молодой жене после развода отписал, а сам сюда, на казённые харчи. Но главное его чудачество – это отказ заново давать присягу уже обретшему независимость государству. И не потому, что родину не любит – ещё какой патриот! – а потому, что счёл невозможным переступить через однажды данную клятву. Написал рапорт и ушёл в отставку за несколько месяцев до срока.

- Его зовут Картуш! – с досадой произнёс Сахиб. – И никакой он тебе не Котовский.

- Это тебе не Котовский, а мне самое оно, — засмеялся Олег Каримович.

- Он уже давно отзывается на Картуша, — обиженно мямлил старый археолог.

- За пол сосиски он и на Киркудука отзовётся, — хохотал Олег Каримович. – Вон, грымза из напротив его Муркой кличет. А ему хоть бы что!

Это была правда. Наипротивнейшая старуха Фаты упорно называет кота Муркой, несмотря на то, что он подолгу демонстративно вылизывает на её подоконнике свои отличия от всяких Мурок. Мурка – и всё тут! На большее её фантазии не хватило.

- Мурка, Мурка, иди сюда, киска, — зазывала Фаты кота. – Иди, моя хорошая. Я тебе колбаски дам.

И он шёл! Превозмогая омерзение к старухе, к унизительному прозвищу, к осторчертевшим байкам старой вруньи о себе любимой, к её излюбленной фразе «Я их всех переживу!» Запах обрезка докторской колбаски пленителен, чёрт побери… Кот, конечно, многое знал об окружающих его людях. И вообще – о людях. Но всё же некоторые нюансы человеческой психологии и для него оставались территорией тайн. Он даже не догадывался, что старая ведьма прекрасно знает – это кот, а не кошка. Просто по складу ума и характера ей жизненно необходимо кого-нибудь унизить, а затем облагодетельствовать. С людьми это давно не проходит. И тут кот подвернулся очень кстати. У старухи даже самочувствие улучшилось. Отставной служивый абсолютно прав: рыжий прохвост готов терпеть и «Мурку», и выдуманные старухой Фаты факты биографии, где она была когда-то исключительно самой красивой, образованной, уважаемой дамой.

- Даже личная переписка самого – тут Фаты многозначительно тыкала куда-то вверх своим ведьминским перстом с пожелтевшим, изъеденным грибком ногтем, — ну, ты понимаешь, о ком я говорю, проходила через мои руки. Руководящим сотрудником была, ценнейшим кадром. Меня и сейчас зовут Советником в секретные службы. Сама не иду. Силы уже не те, здоровье никуда, сам понимаешь. А может, и пойду! Вот немного оклемаюсь, напишу письмо (тут она снова тыкала указательным пальцем вверх). Такие кадры, как я, на дороге не валяются, сам понимаешь.

Когда старуха завиралась до «горохового свиста», даже коту становилось невмоготу терпеть её бредни, и он будто невзначай сбрасывал с подоконника остаток колбаски и сам прыгал вниз. Вроде как за ней.

- Опять уронила, — огорчалась Фаты. – Неуклюжая какая киска. Эх ты, Мурка, Мурка… Ладно пойду на кухню. Посмотрю, что там Закия делает. Того и гляди, заварку перекипятит, неумёха. Или масло сопрёт. Как всегда. За всеми глаз нужен!

На самом деле зловредная старуха шла в кухню с совсем другой целью. Глаз нужен был за ней самой, а не за кухаркой Закиёй. Не раз та заставала Фаты харкающей в посудомоечную раковину. Или сующей пораженный грибком палец в кастрюлю с кашей. Эту мерзкую причуду старуха вынесла ещё из прошлой своей жизни, досаждая не только домочадцам, но и соседям по коммуналке. Просто так, от вредности. Старуха Фаты родилась и провела отроческие годы в такой малодоступной глуши под названием Мискинча (Убожество – так в переводе звучит сей многозначительный топоним), что даже слово «город» узнала лишь невероятным образом оказавшись в нём. Оттуда же, из детства, вместе с овечьим и курьим помётом под ногтями вынесла она и незаживающие от грибка ногти. Раньше это удавалось скрывать умело нанесённым лаком и временно помогающими мазями. Сейчас красоваться не перед кем – кот не в счёт – зато напакостить можно. Вот и приходится стряпухе нести вахту при кастрюлях. Кот тоже чует прилипший к вожделенной колбаске запах старухиных болячек. Но котовий желудок и не такого навидался. Ему нипочём. Вот напьётся сейчас молока у Сахиба и заглянет к противной старухе Фаты. Авось припасла заветный кусочек.

- А ну, кто у нас сегодня именинник? – послышался голос медсестры Марьям. – Пляшите, Олег Каримович, поздравительная вам от сына.

Лакая молоко из побитого блюдечка, кот поднапряг слух. Судя по весёлым ноткам в голосе Марьям, известие должно быть приятным. А приятное известие, как водится, предполагает и возможное угощение.

- И я вас поздравляю. Здоровья вам, сто лет жизни! – ворковала медсестра, протягивая старому подводнику распечатку с компьютера.

- Не надо, не надо мне столько жизни! – шутливо замахал руками Олег Каримович, скрывая горечь за приветливой улыбкой. – Читай, милая, чего там.

- Зря вы так, — поджала губки Марьям. Ирония старого моряка была ей понятна, но с его упрямством и отказом переезжать к сыну она согласиться не могла. – Сами приняли такое решение, никто не неволил. А сын у вас хороший, заботливый. Не то, что у других. Он и денег перечислил, чтоб вам тут день рождения отметили как положено. Вот, пишет, одуматься просит, предложение его принять, к внучкам переехать. Внучки у вас просто куколки! Здесь и новое фото есть. Одно ваше слово, тотчас сын за вами приедет.

- Спасибо ему. Я не в обиде. Всё понимаю: и мир уже другой, и обстоятельства, и люди. Но пойми, родная ты моя, не смогу, я немецкое пособие принять, хлебушек их у меня поперёк горла застрянет. Немецкая торпеда моего отца на дне Балтийского моря похоронила, двое его братьев в танке заживо сгорели. Внучки, говоришь, красавицы… Пробовал с ними как-то пообщаться по телефону. Лопочут не могу понять чего по-немецки. Это другой мир, не мой…

- А я бы поехала, — мечтательно закатила глаза Марьям. – Только никто не зовёт.

- А ты, Каримович, сделай доброе дело, — вмешался в разговор Сахиб. – Женись, брат, на Марьям, езжай с ней в Германию, сдай её там немцам, а сам вертайся.

- Замужем она, — засмеялся моряк.

- Разведётся ради такого случая.

- Что вы такое говорите! – изобразила обиду медсестра. – Я своего мужа уважаю. У меня муж хороший, хоть и не немец.

- А сама говорила, что фашист, — мог бы напомнить ей кот, если б умел говорить. Совсем недавно он слышал, как Марьям жаловалась Закие, показывая фингал под глазом, который она неделю прятала под солнцезащитными очками. Вот такие они, люди. Не поймёшь их.

Молоко было выпито, дальнейшая беседа двух стариков и медсестры коту неинтересна. Он аккуратно умыл морду лапой, пригладил усы и покинул подоконник. Теперь можно и вздремнуть. А это лучше сделать на седловидной ветке шелковицы, откуда видна комната старушки Малинки. Так её тут все называют. Она всё время тихонько папевает детскую песенку:

Солнышко на дворе,

А в саду тропинка.

Сладкая ты моя,

Ягодка малинка.

Рыжему коту нравится её монотонный, убаюкивающий голосок. Под пение Малинки хорошо спится. Вообще-то старушку зовут Татьяной. Лет ей, должно быть, семьдесят пять. Может, чуть больше. Но по сути она остаётся восьмилетним ребёнком. Или преобразовалась в дитя… Давно она здесь. Говорят, прежде здесь и работала. Санитаркой. Но страшные события девяностого года настолько потрясли несчастную женщину, что она надолго слегла, а поднявшись, так и не смогла окончательно оправиться. Состарившись в одночасье, бедняжка вернулась в «Дом Ветеранов», но уже в ином качестве. Малинка почти ни с кем не общается, телевизор не смотрит, по двору ходит, прижимаясь к стене – так глубоко засел в ней ужас от увиденного и пережитого. Комнатку, в которой Малинка проживает с бывшей хористкой Зейнаб, она называет «кельюшкой». Почти весь день шепчется со своими иконками, в рядок выставленными на тумбочке, иногда вяжет что-нибудь для жильцов или работниц. И почти всё время тихонько напевает свою нехитрую детскую песенку:

Вот малиновый кусток,

Вот кусток, вот кусток.

Загляну я под листок,

Под листок, под листок.

                   Ягод полным-полна

                 До верху корзинка.

           Сладкая ты моя

            Ягодка малинка.

Рыжий кот укладывался на облюбованной ветке и с удовольствием предавался сну под привычное тихое пение:

Мы малинки наберём,

                                                  Наберём, наберём.

Пирогов мы напечём,

                                                  Напечём, напечём.

                                             Солнышко на дворе…

Лишь однажды стало коту тревожно и неуютно. Он уловил в голосе Танюшки непривычно горькие оттенки. Словно тонкие струны внезапно обрывались и больно впивались в тело. Она тогда долго плакала. Что означали слова, заставившие старую женщину рыдать, а кота спешно покинуть любимое место сна, он так и не понял. Не котовьего ума это дело.

… Пуля свищет, воет зверь,

Воет зверь, воет зверь.

Злая буря ломит дверь,

Ломит дверь, ломит дверь.

                       Где-то оборвалась

                        Сердца половинка.

                             Красная, словно кровь

                     Ягодка малинка…

- Не плачь, сестрица, — взяла её за дрожащую руку Зейнаб, соседка по «кельюшке». – Не плачь, смерть спугнёшь. Вижу, ждёшь ты её, давно ждёшь. А она наших слёз не любит. Не спугни…

Наплакавшись, старушка вновь завела знакомую песню, с наивными словами, обычным тихим, будто тающим голоском. Но кота тревога ещё долго не покидала. Только через сутки вернулся он на седловидную ветку и какое-то время внимательно вслушивался, прежде чем задремать под полюбившееся пение.

Кот удобно устроился на шелковице, но вздремнуть не удалось. Шум из соседнего окна заставил его снова спуститься на землю. Он хоть и кот, но и ему любопытство не чуждо. А шумел старик Авдеич, в прошлом неплохой краснодеревщик. Причина его очередного буйства была не нова. Всё та же.

- Иван Авдеевич, — строго выговаривала старику главный врач Альфия – ханым. – Делаю вам последнее предупреждение: ещё раз услышу ваш крик, и вы вернётесь в психиатрическую больницу. Не имею никакого желания держать тут психически неуровновешенных и буйных пациентов. Этот ваш «твёрдый знак» вот где у меня (она ткнула себе в горло пухленьким указательным пальцем, увенчанным недорогим, но весьма изящным колечком). И не только у меня. Прекратите беспокоить людей! Смиритесь и уймитесь, наконец. Вам всё ясно?

- Ясно… — сник и сел на край кровати Авдеич. – Как же с этим смириться-то? Трудно ж, мать ты моя…

- Понимаю, знаю, что нелегко, — уже мягче произнесла Альфия – ханым. Она присела около старика, положила, свою пухленькую ладошку на его сухую старческую руку. – Вы одинокий, старый человек. Слава Богу не на улице живёте. Уход за вами есть, сыты, одеты, обуты. Будете возвращаться к этой теме, себе же хуже станет. Последнее здоровье уйдёт, а изменить всё равно ничего не сможете. Я знаю, что вы психически здоровы. Не срывайтесь, успокойтесь. А то люди жалуются, опасаются. Вы меня понимаете?

- …да, — глядя в пол, ответил Авдеич. – Бес с ним, с этим знаком. Обедков так Обедков…

- Вот и хорошо. Пройдитесь немного, встряхнитесь. Погода чудесная. А вечером у нас праздник намечается. У Олега Каримовича день рождения. Будем все вместе отмечать. Побриться не забудьте.

- Побреется, — ухмыльнулся в пегие усы сосед Авдеича по комнате, беспалый старик Ильяс, 30 из своих семидесяти пяти лет проведший в тюрьмах за кражи и мошенничество. Когда дверь за Альфией – ханым закрылась, он продолжил с издёвкой, — Они, графья, всегда бреются, когда на пиры идут. Ха-ха-ха!

Но Авдеич, к его удивлению, и бровью не повёл. Как сидел поникнув, так и продолжал глядеть в пол. Вот уже почти двадцать лет прошло с тех пор, как получил он то злосчастное уведомление из общества «Красного Креста и Полумесяца», в котором указывалась, что обнаружился, дескать, у него родич за бугром, почивший в одиночестве и отписавший своим близким в лице брата или племянников, если таковые есть, имущества на три миллиона долларов. На оказия случилась в том, что отец Авдеича, Авдей Объедков, считавший свою фамилию неблагозвучной «изъял» из неё твёрдый знак. В новых, выправленных документах «ъ» уже не было. У самого Ивана Авдеича тем паче. Он даже и не знал, что фамилия у него переиначенная. А про дядьку – полицая, на дальних берегах усопшего, в семье никто никогда и не вспоминал. Будто и небыло его. Отец с братом родным ещё до войны не больно дружили и давно потеряли друг друга из виду. Отец Авдеича, в отличие от братца своего всю войну достойно прошёл, награды имел. Но мир тесен. И позже, узнав о семейном позоре в виде брата – предателя, желая уйти от всяких укоров и упоминаний о нём, перебрался в другую республику. Благо страна была без конца и краю. Обзавёлся Авдей Объедков семьёй и зажил как все. Не лучше, не хуже. А пару десятилетий назад, попав под обаяние финансовых пирамид и в итоге оставшись без жилья, имущества и средств к существованию, сам Иван Авдеевич, уже немолодой и одинокий инвалид чуть было не свёл счёты с жизнью. Неожиданное известие о наследстве едва не лишило его рассудка. Но и это «едва» рассосалось, когда и пресловутый «твёрдый знак», выпавший из фамилии, перечеркнул его последний шанс на счастливые перемены – ему так и не удалось собрать необходимые документы и доказать, что он и есть единственный кровный родственник усопшего экс-полицая. Даже в местных судах не смог доказать факт родственных отношений. А ушлый заграничный адвокатишка не стал убеждать в своих письмах о пользе генетического исследования – кремировали покойничка.

- Да ладно тебе, Авдеич, — уже с сочувствием продолжал беспалый Ильяс, — брось ты себя терзать, хватит. Что не судьба, то не судьба. Пойдём вечером на именины к отствному морячку, пирогов наедимся нахаляву, попируем от пуза, гульнём по-стариковски. А что? Это реальный шанс. Скажу тебе откровенно, по ходу не только у тебя буковка затерялась, у всех что-то куда-то подевалось. Маленькое, но важное. Потому все мы тут вместе и оказались. И училка, и лечилка, артисты, учёные, служивые. Законопослушные интеллигентишки всякие. И я, старый вор, живая иллюстрация к Уголовному Кодексу. Все одинаково одиноки. В одной хатке живём.

- Доживаем… — всё ещё не отрывая глаз от пола, тихо произнёс Авдеич.

- А хоть и так! По мне, так и слава Богу. И ты не кисни. Смотри, даже кот здешней жизнью доволен, — Ильяс поднялся было, чтобы подойти к окну, но кот, до сих пор водившей ушами сидя на выступе окна, быстрёхонько спрыгнул вниз. Подальше от греха. У Ильяса даром, что пальцв недостаёт, а рука тяжёлая. Схватит за шкирку, встряхнёт мало не покажется. Бывало уже.

- Удрал, шельма рыжая, — засмеялся беспалый. – Сидит, глазюки выпучил, подслушивает. Дураки, думает, вы, люди. Не – е – ет, котом лучше. Ни тебе денег, ни документов, ни законов, ничего не надо. Когда сыт, тогда и счастлив. Иди сюда, шельмец, кис – кис – кис. Что, боишься? Молодец, знай своё место. Я за этим прохвостом давно наблюдаю. Со всех здесь свою долю берёт, да ещё одолжение делает. Вроде как «не просил – сами дали». Хорошая позиция. Ходил бы в человеках, стал бы премьер – министром. — А давай я его Черчиллем буду звать! Тот и сам на кота был похож. На старого, жирного, хитрого кота. Эй, Черчилль, кис – кис – кис, поди сюда. У нас сегодня морские силы именины празднуют. Вы. Коты, флотских уважаете. Приходи, кошара. Похаваешь вкусненького. Приходи, славный будет вечер.

- Поживём увидим. Ещё не вечер, — сверкнул на Ильяса изумрудными глазами рыжий кот, предусматрительно отдалившись на безопасное расстояние. Очередное, «погоняло», как выразился бы всю свою никчёную жизнь игнорировавший правила, нацарапанные ещё Моисеем под диктовку Творца, на кота впечатления не произвело. И вообще, по-боку ему все эти имена, клички, прозвища. Покойный зурначи – Губад, занимавший прежде койку Авдеича, его Дарием называл, а сам за всё время только раз недоеденной куриной косточкой угостил. Да и то потому, что сам обсосать до конца не смог. Наверное, привык, как все зурначи, выдувать из себя воздух, а не втягивать. Кот сожалел о том, что так поспешно покинул излюбленное место полуденной дремы на старом тутовом дереве. Спал бы сейчас под тихий шелест листвы и привычное пение Малинки. Снилось бы всякое, то ли доброе, то ли худое. Кто думает, что коты не видят снов – ошибается. Ещё как видят! Рыжий чаще всего себя котёнком видит во сне. Снится сам себе маленький такой, прыгучий. А потом вдруг мамку начинает искать. Ищет, ищет, мявкает, а её нет. Становится страшно, и он просыпается с чувством одиночества и безысходности. К счастью, снов своих кот не запоминает, а неприятные ощущения тотчас рассеиваются.

Кот ловко вскарабкался на шелковицу, удобно устроился на ветке и повёл ухом, будто антенну настраивал на любимую волну с Малинкиным пнием. Но вздремнуть снова не удалось. Там, внутри, за окнами вдруг начался переполох, послышались крики перепуганных старушек и, главное, во всё горло вопила стряпуха Закия. Все почему-то бегали, причитали , ахали и охали. Через полчаса в распахнутые ворота (уж это такая редкость!) въехала карета «Скорой» и почти следом за ней полицейский автомобиль. Спустя ещё минут двадцать санитары вынесли из дверей богадельни и погрузили в «Скорую» носилки с чьим-то бездыханным телом, с головой накрытым простынёй.

- И кто же это помер? – кот был в замешательстве. Он не раз был свидетелем чьей-то кончины в Доме престарелых. Ничего удивительного. Но сейчас малость поднапрягло. Кот нехотя спустился на землю, крадучись обошёл здание, пытаясь понять. Что произошло, но не решался войти внутрь.

- Похоже, накрылись именины медным тазом, — раздался над его головой голос Ильяса. – Угораздило дуру в такой день окочуриться.

- Нехорошо так говорить, — послышался голос Авдеича. – Человек умер…

Кот забеспокоился. О какой дуре шла речь? Он всё же рискнул и юркнул в раскрытую дверь, откуда уже выходили сотрудники полиции. Скоро он всё узнал и понял, что выпала из его рациона милая сердцу – и желудку! – докторская колбаска. Потому как покойницей оказалась Фаты. И ведь прав оказался Ильяс! «Грымза из напротив», как назвал её бывший подводник и чьи именины она своей неожиданной кончиной невольно отменила, воспользовавшись недоглядом Закии, проникла в кухню и решила, как обычно, сотворить свою любимую коронную пакость отхаркаться в заваленную тарелками посудомоечную раковину. Но порывом ветра, от сквозняка с шумом захлопнуло дверь, одновременно сорвало с расшатанного гвозде полку с кружками. От неожиданности старуха поперхнулась собственной мокротой. На беду Закия на в момент перекладывала коробки в подвале. Поскольку присутствие на кухне посторонних было запрещено, то и обнаружили Фаты не сразу. А когда обнаружили, было уже не помочь. Одним словом, пала вредоносная старуха Фаты жертвой своей же вредоносности. И как же права была Зейнаб, когда говорила, что Смерть слёз не любит – Малинка её слезами спугнула. А она к другой пожаловала. К неплакавшей никогда.

Неприятное событие заставило стариков выйти во двор. Мужчины неспешно прохаживались мимо щитов с поблекшими видами моря и скал. Женщины уселись на скамейках в тесной беседке. Говорили тихо. Как и полагается, если в доме покойник. Делились впечатлениями. От недавнего волнения и переполоха и следа не осталось. Смертью старого человека в Доме престарелых никого не удивить. Другое дело причина, по которой преставилась Фаты.

- Видать, перестаралась лярва старая, слишком большой шмат слизи нахрюкала, — итожил Ильяс, не скрывая своего абсолютного равнодушие к уходу противной старухи. О её омерзительных повадках здесь знали многие. Но ничего не могли с этим поделать. Жалуйся, не жалуйся старуха пакостить в кухне не прекращала. Вся надежда была на бдительность Закии. Но и той не всегда удавалось предупредить старухины тошнотворные проделки. Вот и сейчас не доглядела.

- Имейте уважение к умершему человеку, — попытался урезонить Ильяса знаток древности Сахиб. – Надо уметь прощать людям грехи. Бог ей судья.

- Это почему же? Я, например, за свои грехи вполне реальные сроки отсидел. От звонка до звонка, без поблажек. Если б её проделки под статью подпадали, всю жизнь небо в клеточку разглядывала бы. Что-то судья (Ильяс многозначительно указал глазами в небо) не очень спешил её наказывать.

Никто не стал возражать. Никому не хотелось продолжать бессмысленный спор. В глубине души с Ильясом были согласны. Даже своей смертью старуха Фаты успела напакостить – ведь из=за неё нелюбимой всеми, пришлось отменить праздничное угощение по случаю именин такого уважаемого человека, как Олег Каримович.

- А моря-то будто и нет, — вдруг неожиданно произнёс Авдеич, разглядывая щиты ограждения. – Одни картинки. Иллюзия..

- Вся наша с тобой жизнь одна сплошная иллюзия, Ваня, — уловил скрытый смысл слов Авдеича Ильяс.

- Верно, — впервые согласился с ним сосед по комнате. – Один сплошной разделительный твёрдый знак, который даже и не буква…

- Мальчики, девочки! Заканчиваем прогулку, — в дверях стояла Закия и махала рукой, зазывая стариков. – Обедать пора, уважаемые.

- Ну, наконец-то! – встрепенулся рыжий кот, почуяв знакомые манящие запахи, исходившие от фартука Закии. Он предусматрительно отсиживался под лестницей и терпеливо дожидался, пока уляжется волна, взбудоражившая однообразный стариковский мирок. Как только за стариками закрылась дверь, кот вылез из своего укрытия, потянулся от души и неспешно направился к закуточку, где был второй выход и куда Закия скоро вынесет и его пайку.

Комментарии закрыты.
Все права защищены (с) 2013 - Официальный веб-сайт писателя-прозаика Гюльшан Тофик гызы
Без письменного разрешения автора, копирование информации, а также заимствование фрагментов текстов для корпоративных целей, использования в Интернет, печатных или электронных СМИ, запрещено.