Тень свободы

Posted by admin on 01.12.2014 in ! НОВИНКИ !, Проза, Рассказы

I

Сградо провел в горах почти четыре недели. Все это время он был один. Если не считать коз, конечно. Но ему нравится быть одному, спать в пастушьей хижине, готовить на открытом огне легкую похлебку или поджаривать тушку белки, ловко сбитой камешком из пращи. Он умело управлялся своим незамысловатым орудием, мог подбить не только белку, но и нерасторопную птицу. В горах хорошо – благодать! Хищные звери в здешних рощах не обитают. Кроме изредка забредающих так высоко в горы волков, опасаться некого. А волкам и в низине дичи хватает. Ни к чему им Сградовы козы, из-за которых и шкуры лишиться можно. Бывало и такое. Этот юноша не только пращей легко управляется, но и своим посохом с острыми зазубринами да костяным шипом на конце волка сильно покалечить мог. Он по крутым склонам шибче волка несется, будто горный козел скачет. Пробежит – ни камешка не скатится. Жители крошечной родной деревеньки охотно доверяли Сградо своих коз. Пастушье дело он хорошо знает. Поэтому в глубокой пещерке с прохладным и чистым ручьем всегда достаточно сложенных горкой головок нежного козьего сыра. И пряжу здесь прядут отменную. Не зря за ней издалека торговцы приезжают. Вообще-то, их, торговцев, двое. Братья они. В деревеньку, затерянную среди гор, частенько наведываются. Соли привозят, утвари домашней, костяные гребни и пряжки. Взамен пряжу берут, легкую, как пух, прочную и добротную. Иногда беличьи и куньи шкурки забирают или пастилу из дикой сливы, которую местные женщины как никто другой готовят. Так и течет из года в год, из века в век тихая, размеренная жизнь в деревеньке, окруженной горами и рощами, не ведающей ни лютой стужи, ни жестокого зноя. Живут люди в согласии друг с другом, с природой, со своими добрыми духами, еще не ставшими грозными богами и не жаждущими славы и власти.

Сградо не спеша спускался к деревне по крутой, узкой тропинке, огибающей валуны и колючие терновники. Легкий ветерок доносил до него запах дыма. Он остановился и по-звериному повел носом. Почему-то ему почудилась  примесь горечи в запахе родных очагов. Нет, показалось, наверное. Приносит же иногда ветер едкий запах далекого моря, что обрушивает волны на прибрежные скалы там, за самой дальней грядой. Когда-то предки Сградо пришли в это ущелье именно оттуда, скрываясь от разбойного морского люда. Укрытое нерукотворными стенами отвесных скал, оно стало их надежным обиталищем. Здесь заструился дымок новых очагов, смешиваясь с ароматом диких сливовых рощиц и шорохом жестколистных смоковниц. И дед Сградо родился здесь, и отец. И уже почти исчезли из речи звуки родного понтийского наречия. Юноша снова почувствовал примесь гари в запахе дыма. В сердце закралась тревога. Пастух снова остановился, снял со спины плетенную конусовидную корзину с лесными трофеями – собранными за четыре недели беличьими шкурками и связками подсушенной горной лаванды. Стал прислушиваться, нюхая воздух, словно дикое животное. То, что он не слышал радостного лая бегущего ему навстречу белоголового пса Кепеца, еще больше настораживало. Сградо свернул с обычной тропы и пошел в обход. Приблизившись со стороны поляны, где обычно устанавливали погребальные костры, он понял, что запах гари шел не отсюда – никаких следов свежего погребения не было. Значит, в его отсутствие никто не отправился к Престолу матерей. Добравшись, наконец, до невысокой каменной ограды, он пригнулся и стал вслушиваться в глухие голоса, которые доносились из-за дымной завесы. Сградо не был труслив. То, что он почувствовал в следующий миг, нельзя назвать страхом – это было нечто более леденящее кровь. Холодный пот покрыл его спину и ладони, ноги стали будто не свои: тлели обрушившиеся крыши домов! Жителей деревни не видать было. Ни старых, ни малых. Зато недалеко стояла повозка братьев-торговцев, а они сами неспешно грузили в нее уцелевший деревенский скарб. Неспособный трезво мыслить, разъяренный от увиденного, Сградо с остроконечным посохом наперевес и диким криком бросился в их сторону. Но из-за дымящейся стены неожиданно выскочили трое незнакомцев довольно свирепого вида, и последнее, что почувствовал юноша, это сильный удар по голове, мгновенно оглушивший его.

Когда Сградо очнулся, вокруг было темно. Он подумал, что ослеп. Попытался встать, но тут вдруг понял, что крепко связан. Боль в затылке напомнила о случившемся. Сколько же прошло времени? Он застонал. От боли и бессилия. Со скрипом отворилась невысокая дверь и вошел мужчина с горящей лучиной в руке. Сградо зажмурился от неяркого света. Он успел разглядеть груды всякого тряпья, шкур и глиняных горшков со снедью. Воняло страшно! Даже для пастуха, привычного к запахам навоза, требухи, немытого тела и гниющей плоти, было слишком. Да еще странным образом покачивало. Сградо стошнило.

– Ну вот, еще одна вонючка пожаловала! – злобно произнес вошедший. Он крикнул в сторону открытой двери, – Эй, Лур, помоги выволочь этого дикаря! Воды зачерпни, помыть его надо малость. А то и остальных рвать начнет. Придется его на весла посадить, вместо подохшего. Только нужно будет покрепче приковать, а то не удержать, дюжий парень.

– Удержим, не таких удерживали, – ответил подоспевший с кожаным ведром Лур. Он окатил Сградо холодной солоноватой водой. Юноша чуть не захлебнулся. – Ну и вонючка! А на весла хорош. Молодой, крепкий. Долго прослужил бы. Жаль, хозяин его Свириду продать решил. Эти горцы норовисты больно. А Свириду как раз такие и нужны. За него хорошо заплатят. Как же его развязать, чтоб не забодал?

Сградо не понимал, о чем говорили эти двое, но догадался, что он в море. В том самом, едва уловимый запах которого изредка приносил ветер из-за гряды. В море, о котором старики рассказывали горестные легенды, которое обрекало на беды его предков и которое он ненавидел всей душой.

II

Тоболг не мог уснуть. Он ворочался на жестком ложе, то и дело заталкивал продолговатую подушку, набитую высушенной морской капустой, то под левую щеку, то под правую. Меньше суток оставалось до последнего боя, до последнего дня рабства. Или последнего дня жизни… Но это его не пугало. Через сутки он в любом случае будет свободен. Либо сам станет свободным гражданином, либо душа его высвободится из оков истерзанного, окровавленного тела, которое похоронят на презираемом кладбище за городскими стенами. Да какая ему, собственно, разница где и как зароют обреченную на тлен плоть? Лишь бы душа не заблудилась и благополучно добралась до тех мест, где обитают души его почти забытых соплеменников, где при рождении получил имя Сайнагчин, а в юности прозвали Абаколом. За мощь в теле и силу в руках. Он не хочет вспоминать всех подробностей той, прошлой жизни. Не хочет вспоминать обмана, предательства и позорного пленения, всех унижений и испытаний, через которые пришлось пройти, пока не оказался в школе гладиаторов почтенного Свирида. Здесь его звали Тоболгом. Он сам так захотел. Хозяину было безразлично, как зовут варвара. Пусть даже превосходного гладиатора, но все равно раба. Правда, со временем отношение хозяина к безупречному бойцу, каким оказался Тоболг, изменилось. Он не ведал страха, превосходно владел и своим телом, и всеми видами орудий поединка. В нем странным образом сочетались беспощадная суть хищника – варвара и изящество отважного римского воина. Поэтому, прежде чем назначить дату последнего перед освобождением боя, Свирид взял с Тоболга слово не покидать школу гладиаторов и остаться служить в ней тренером.

– Я назначу тебе жалованье вдвое больше, если останешься, – стараясь оставаться спокойным, говорил Свирид. – Соглашайся. Жизнь на свободе обходится человеку дороже, уверяю тебя. Ты будешь воспитывать для меня хороших гладиаторов. Имея достойный заработок, тебе не грозит зависимость от богатых вдов.

Свирид, похоже, намекал на Евладию, которая не только опекала Тоболга, но и, как он давно заметил, была в него влюблена. Хотя и прикрывалась маской надменной дамы, покупающей любовь мужчины. Если б только Тоболг знал, на какой рискованный и бесчестный шаг отважился Свирид ради того, чтобы он остался при школе! Этот шаг был почти преступен. Тайный сговор! И дело даже не в тех деньгах, которые женщина предложила за наименьший риск в последнем бою гладиатора. Свириду и самому Тоболг был нужен. То беспокойство, которое старик старался скрывать в беседе с гладиатором, исходило от неуверенности в сыне, Свиридионе. Легкомысленный, беспечный недоумок скормит львам лучших бойцов, развалит любимое детище отца – самую известную школу гладиаторов! Глядя на единственного сына, вертящего задом, словно юная блудница, Свирид чувствовал себя самым несчастным отцом на свете. Да, жизнь рабов была ценна не более домашней утвари. Но порой ему становилось досадно: почему боги не дали его сыну хоть немного от силы, мужества и достоинства этих рабов? Ведь они, по сути, отдают свои жизни ради того, чтоб его ничтожный отпрыск имел возможность тратить деньги на распутство и жить, не ведая печали.

– Свиридион развалит школу, как только меня не станет! – предавался старик горестным мыслям. – Нужно побольше безупречных тренеров. Тоболга упускать нельзя. Пусть Евладия думает, что покупает у меня его свободу в обмен на обещание остаться при школе. Ох-ох-ох, женщины, женщины… На что только не исхитрятся, дочери порока! Крепко, однако, запала благородная душа на варварское тело.

Свирид в последний раз осматривал бойцов, которым предстоит драться. Он остался доволен. Да, это будет впечатляющее зрелище!

– Кетий будет биться с Тоболгом, – ответил смотритель на немой вопрос хозяина. – Вторым выйдет Авриблапт.

– А третьим?..

– Думаю, Киттадий. Если устоит Тоболг.

– Должен устоять…

– Тогда лучше того юношу выставить, – кивнул понятливый Ведев. Он привык не задавать лишних вопросов. – Новичка. Ловкий, сильный, увертливый. Неплохой ретиарий. Но биться со спектатом – это не волков палкой разгонять. У дикарей, как правило, хорошо отлажена техника нападения. Тут им равных нет. Но защита – никакая! Иных так и не удается научить защите. Зато это прирожденные ретиарии.

– Не рассказывай мне того, что я и сам знаю. Ты о том пастухе? Как его зовут, забыл…

– Сградо.

– Ну и имена у этих дикарей! Это его настоящее имя? Хотя, какая разница, – задумчиво глядя в сторону, махнул рукой Свирид. – Тоболг уже знает, с кем будет биться?

– О Кетии и Авриблапте знает.

– И довольно.

Понятливый Ведев снова кивнул и удалился. А Свирид направился к строению, где жили гладиаторы. Он решил еще раз поговорить с Тоболгом и убедиться, что тот не изменит решения относительно школы. Как Свирид и предполагал, гладиатор еще не спал, хотя время было довольно позднее. Обычное дело в канун боев. Увидев вошедшего хозяина, Тоболг поднялся с места.

– Садись, – сказал Свирид, и сам опустился на грубую скамью напротив. – Я знал, что ты не спишь. Решил в последний раз поговорить и предостеречь тебя от опрометчивого шага, который может последовать за словом «свободен!» Разумеется, если тебе суждено его услышать. Звучит оно желаннее звона монет и дурманит слаще вина. Особенно тех, кто давно забыл ее вкус. Много лет назад я отпустил очень хорошего спектата. Он отклонил мое предложение остаться служить при школе. На радостях за три дня прокутил все полученные деньги. Работы подходящей найти не смог. Что может делать гладиатор? Только драться. И очень скоро он примкнул к грабителям. А через год был пойман и распят вместе с другими разбойниками. Еще хуже случилось со вторым отпущенным. Он решил не дожидаться утра и был убит и ограблен совсем недалеко от стен школы. Тело бедняги сволокли на пустырь за городскими воротами – ведь он не успел воспользоваться «вольной» и не имел записи в городской управе. Нечасто рабы получают свободу. Будь благоразумен.

Тоболг слушал молча, опустив голову. Свирид поднялся, сделал знак гладиатору не вставать и вышел. Долгий разговор с рабом не входил в его планы. Самое необходимое уже сделано. Все остальное сделает Евладия. Уговоры и просьбы – дело женское.

III

Дом состоятельной вдовы Евладии стоял недалеко от школы гладиаторов. Он был относительно небольшим, но очень красивым и удобным, с просторными и светлыми комнатами и тенистым портиком, уставленным кадушками с цветами и декоративными кустарниками. За чистотой внутреннего дворика и растениями следил старый дак Месла, раб, покалеченный и охромевший в очень давнем жестоком бою. Меслу продали покойному мужу Евладии в придачу с мулом. Советы раба никого не интересуют, поэтому однажды его высекли за то, что недобросовестно вычищал заросшие сорняками щели между каменными плитами. – Если мальву и мокрицу добавить в блюдо из шпината и крапивы, будет вкуснее и полезнее. Мальва целительна для многих хворей, – ответил тогда Месла на замечание, за что и поплатился. Но вскоре кто-то из слуг действительно излечился от жестокого кашля, принимая отвар из побегов мальвы. С тех пор ее не уничтожают, а только очищают от сухих стеблей. Стряпуха стала запекать мелко нарезанную мальву, листья одуванчика и другую дикорастущую травянистую зелень в тонко раскатанном тесте. Смазанное творогом и посыпанное барбарисом, это блюдо стало самым любимым у покойного хозяина. За рецепт, подсказанный дакским рабом, похвалили стряпуху. Кто же признает, что пища варваров может быть так изыскана и вкусна?

А смекалистая женщина продолжала готовить сырные лепешки с анисом и кисломолочную похлебку с диким укропом и базиликом, ублажая желудки хозяев-аристократов диетой презренных козопасов.

Евладия стояла на веранде, наблюдая за Меслой, поливавшим цветы в кадушках. Будто почувствовав на себе чужой взгляд, он поднял глаза. Хозяйка поманила его рукой. Старый дак поднялся на веранду.

– Скажи-ка, Месла, – негромко произнесла Евладия, – какие чувства может испытывать раб, получивший свободу?

Старик опешил. Он был готов к любому вопросу, но только не к такому – с каких это пор хозяев интересуют чувства рабов? Он с изумлением посмотрел на женщину, но не увидел в ее глазах насмешки. В них затаились мука, неуверенность и бессилие. Евладия пыталась подавлять волнение, но голос все же слегка подрагивал.

– Если молод и полон сил, то радость. Если стар и немощен, то… страх, – не колеблясь ответил раб.

– Я не услышала слова «счастье»…

– Ты спросила о чувствах, а счастье – это дар. Его можно обрести, потерять.

– А купить?

– Можно и купить… Но такое счастье подобно фальшивым драгоценностям: тот, кто продает обманывает, а тот, кто покупает обманывается, – старый дак замолк, опасаясь наказания за столь вольную трактовку понятия, чуждого рабам. Он заметил тень, пробежавшую по лицу Евладии. Месла поспешил уйти, как только хозяйка позволила. Внимание господ обычно не сулит ничего хорошего. Умный раб может вызвать раздражение. Старый хромец почувствовал облегчение, вернувшись к своим метлам и кадушкам. Хотелось поскорее забыть взволнованную хозяйку, озадачившую его неожиданными вопросами. То, что женщина охвачена любовной страстью, он понял почти сразу. Но почему ее чувство так противоречиво? Неужели, предмет страсти … раб? Нет-нет, какая безумная мысль! Гнать, гнать ее подальше!

*        *        *

Предаваться разгулу и порочным утехам в канун боев – чем еще можно подавить гнетущие, тревожные чувства перед грядущим днем? Назвать эти чувства страхом, беспокойством, сомнением, постыдными для гладиатора? Разгоряченные видом крови орущие трибуны видят их предназначение в смерти. А там, внутри могучих тел, живут и боль, и страх, и ненависть.

Свирид вылил на каменный пол кувшин дорогого вина, благословив таким образом трапезу. Он посидел недолго, благодушно улыбаясь и наблюдая за гладиаторами, поглощающими хрустящие кусочки хорошо прожаренного свиного вымени, запеченную в тесте рыбу, свежие фрукты и ушел до появления женщин. У входа он оглянулся и бросил взгляд на Тоболга, который показался ему недостаточно веселым. Нет, показалось – наверное, спектат немного взволнован долгим отсутствием Евладии.

– Зря тревожишься, – говорил сам с собой Свирид. – Прежде, чем вступит в бой новичок, следует объявить, что свободу обретет победитель. И у публики не возникнет никаких сомнений, и пастух покажет хороший бой. Надеюсь, это ему не поможет… Безусловно, не поможет. Куда ему, до Тоболга, пусть даже и уставшего!

Почтенному Свириду не занимать опыта в гладиаторском деле. Победы и поражения он видел наперед, как отражения в мельхиоровых зеркалах. Настоящего бойца мог определить подобно купцу, пощупавшему лишь край материи. Если б новоприбывший молодой варвар представлял в будущем интерес, он не остался бы незамеченным. Свое дело старик знал, уж он-то мог отличить настоящего бойца от хорошего драчуна. Свирид был так занят своими раздумьями, что не заметил сына, притаившегося за выступом стены. Развратному отпрыску не терпелось присоединиться к пиршеству гладиаторов. Он пренебрег строжайшим запретом отца. Желание ощутить жар разгоряченных мужских тел – таких сильных и красивых! – подавляло в нем остатки достоинства. Что из того, что он позволит прикоснуться их потным ладоням своей нежной кожи? От такого прикосновения у него захватывало дух, дрожь пробегала от щиколоток до бедер и разливалась теплом внизу живота. Одна только мысль о грубой силе варваров наполняла Свиридиона истомой. Ах, эти дикари так волнуют кровь! Зачем же отказывать себе сегодня в плотских утехах, если завтра многих из них не будет в живых? Так думал Свиридион, нетерпеливо теребя край желтого плаща в ожидании, пока отец не скроется за дальними арками. А из просторной залы, где пировали завтрашние смертники, доносились громкие голоса мужчин и смех уже присоединившихся к ним женщин.

Выйди Свиридион из своего укрытия на миг раньше, он столкнулся бы с высокой дамой, которая прошла в залу, кокетливо придерживая кисею на груди.

– Евладия! – Свиридион был удивлен и раздосадован. – А ведь корчит из себя неприступную твердь. Не зря она так дружна с отцом. Ему, наверняка, все известно. Знает, старый плут, про похождения вдовы почтенного Эремия. Чтоб тебе провалиться, шлюха! Пора уносить ноги. Хорошо, что не заметила. Будет кому покупать мое молчание. Пусть думает, что охрана у меня в руках. Стареющая верблюдица не прочь порезвиться с мускулистыми рабами. Лицемерка, старая похотливая кошка!

Называя благородную даму лицемеркой, юный развратник не считал себя более безнравственным, чем она.

IV

Устроившись рядом с Тоболгом, Евладия приняла из его рук ломтик апельсина. Близость мужчины, запах его тела дразнили женщину, но она не спешила уводить его за полог в дальнем углу комнаты. Сегодня ей хотелось подольше посидеть с ним рядом, понаблюдать за его грубоватыми повадками, любоваться высокими скулами, узкими, оттянутыми к вискам рысьими глазами, полуулыбкой знающего себе цену плененного хищника. Сомнений в том, что после завтрашнего дня ей не придется скрывать свой интерес к этому мужчине, у Евладии не было. И кто знает, может быть, когда-нибудь общественному мнению придется отступить перед отношениями этой пары, узаконенными супружеством. Удивительно, но Евладию не покоробила такая мысль. Наоборот, она даже улыбнулась ей. Лишь легкое огорчение, которое оставили в душе слова старого Меслы, мешало женщине в полной мере наслаждаться сладостными грезами.

– Пойдем! – Тоболг вдруг резко повернул к ней лицо и сильно сдавил кисть. Евладия не противилась. Но, прежде чем отстегнуть брошь в виде бледно-розовой азалии, уединившись за пологом, она спросила:

– Ты невесел. Почему? Завтрашний бой сулит тебе свободу. Будешь волен распоряжаться собой сам. Не то, что прежде.

– Прежде я убивал подобных себе в утеху жадной до чужой крови толпе. А впредь буду учить этому других. Не вижу особой разницы.

– Ты можешь отказаться от предложения Свирида. Если владеешь другим ремеслом.

– Не владею…

– Не станем загадывать наперед. Подождем, когда минует последний день…

– …рабства. Почему же ты умолкла?

– Потому, что мне не нравятся твои слова. Поцелуй меня! Ночь с лучшим из гладиаторов принадлежит мне!

– Сегодня мне приснился снег…

– Что? Не слышала такого слова.

– И я его почти забыл. Но во сне вспомнил. Мне снился маленький мальчик, увязший в сугробе. Его черные волосы были заплетены в три косицы, а в руках он держал… чакай. Мальчика отправили за хворостом для очага. Странно: я вспомнил еще одно слово! Он провалился так глубоко, что не мог выбраться. Кричал, звал на помощь на когда-то знакомом языке. Но его никто не слышал. А потом он стал замерзать. Я проснулся от того, что дрожал от холода. Долго не мог согреться… Ты можешь толковать сны?

– Нет. Да и как я могу истолковать «снег» – я правильно произнесла? – если не видела его никогда. Но разогреть тебя сумею. Сейчас тебе станет очень  жарко! Мне уже не терпится побезобразничать…

Евладия провела ладонью по смуглой груди гладиатора, она изнывала от желания. Но Тоболг вдруг отвел ее руку. Женщина смутилась. Другая оскорбилась бы такой неучтивостью… раба. Евладия насторожилась. Она понимала, что перед решающей битвой даже самый отважный и бесстрашный человек может испытывать тревогу. А Тоболг был дорог ей. Теперь уже можно сорвать с себя маску надменности и превосходства. К чему она, если этот мужчина давно завладел ее сердцем? Но волнение Тоболга передалось и ей.

– Если б я не знала тебя настолько хорошо, подумала бы, что это страх.

– Только слепой может, стоя на краю пропасти, не испытывать страха перед последним шагом, – Тоболг усмехнулся. – Нет, ты права, это не страх. Я слишком привык к смерти, чтобы пугаться ее. Но тот мальчик из сна боялся умереть. Я почувствовал это.

– Ну, хорошо. Я расскажу твой сон своему слуге, старому Месле. У него наверняка, найдется толкование. Может быть, и он когда-то видел снег… Так непривычно видеть тебя грустным! Скажи, ведь тебе грустно? Иди ко мне, я развею твою грусть…

*        *        *

…Пропитанный кровью песок был убран. Арену посыпали сухим и чистым песком. Публика напоминала неистовый птичий базар. Вот это бой! Свирид был на высоте, он сумел удивить не только редким по напряженности представлением, но и неожиданным для зрителей решением: непобедимый Тоболг, одержавший победу над двумя лучшими гладиаторами, получит свободу в награду за победу над третьим, который обретет свободу, если выстоит в своем, возможно, единственном бою. И хотя первый бой с огромной долей вероятности может оказаться для него последним, юному варвару Сградо есть за что биться с Тоболгом!

Глядя на двух мужчин, готовых схватиться в смертельном поединке, Евладия снова ощутила смутную тревогу. Пару часов назад могучий мермело в шлеме, укрывающем его голову и лицо, вызывал в ее сердце нежность и ликование. Сейчас вдруг стало страшно. У нее вспотели ладони, закружилась голова. Захотелось уйти. Она сделала знак служанке, чем бесконечно удивила ее: впервые за много лет хозяйка решила покинуть столь захватывающее зрелище, не дождавшись исхода поединка. Наблюдавший за Евладией Свиридион криво усмехался, провожая ее взглядом.

– Ах, какие мы чувствительные! Вдовушка почтенного римского аристократа переживает за потного раба! – довольно громко произнес Свиридион. Но его слова никем не были услышаны – трибуны ревели.

Сградо стоял в трех шагах от Тоболга, выставив вперед левое плечо, защищенное наплечным щитом. Голова юного ретиария была обнажена, темные волосы стянуты в тугой узел, пальцы руки, сжимающей трезубец, побелели от напряжения. В какой-то миг он почувствовал тошноту, будто вновь оказался брошенным в темную клеть корабля работорговцев. Как и тогда, вокруг бушевало враждебное море – на этот раз людское, – орущее, кровожадное, презирающее его море зрителей. Юноша сделал первый рывок, но был тотчас отброшен соперником и чуть не упал. Он заметил, что по руке поползла струйка крови и был обескуражен – ведь, казалось, мермело даже не коснулся его! Сградо не понял, каким образом гладиатор нанес ему рану. Зато Тоболг понял сразу: перед ним всего лишь увертливый, но совсем бесхитростный жертвенный козленок. Тень свободы была слишком мрачной…

– Сайнагчи-и-ин! – вдруг донеслось до Тоболга далеким эхом. – Ирам суж кадый! Сайнагчи-и-ин!

– Я здесь! – что есть мочи закричал мальчик, пытаясь разгрести коченеющими руками снег над головой. Сердце Тоболга радостно заколотилось. Он понял, что песок под ногами – это вовсе не песок, а снег. Его ищут! Надо только подать голос и его обязательно услышат и найдут.

– Целься в глаз щита! Бери свободу, она твоя! – голос, приглушенный шлемом, все же был услышан ретиарием. Сам не понимая почему, Сградо подчинился ему. И в тот миг, когда трезубец должен был впиться тремя остриями в середину тяжелого щита Тоболга, тот неожиданно открыл грудь.

________

Старая Дергене неодобрительно качала головой, глядя, как женщины хлопотали вокруг мальчика, растирая тело гусиным жиром и отпаивая его отваром из трав.

– Напрасно не дали Сайнагчину уйти к духам холмов Белой Тигрицы, – недовольно шептала старуха, водя над раскаленными углями медвежью лопатку. Она пыталась прочесть судьбу мальчика по проступающим на плоской кости пятнам и только ей понятным знакам. – Нет его среди живущих впредь. Не эта его жизнь. Примкни его душа к предкам, охранял бы Сайнагчин своих братьев и сестер. Но теперь его земная жизнь удлинилась вчетверо. И вчетверо сократилась тень. Дергене знает, что говорит.

 

Комментарии закрыты.
Все права защищены (с) 2013 - Официальный веб-сайт писателя-прозаика Гюльшан Тофик гызы
Без письменного разрешения автора, копирование информации, а также заимствование фрагментов текстов для корпоративных целей, использования в Интернет, печатных или электронных СМИ, запрещено.